Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами


Мы - пыль Вселенной Вечная ледяная пыль в Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами пространстве Космоса Слепая снежная пыль, безмолвно и нескончаемо несущаяся сквозь тьму, несущаяся ниоткуда и в никуда, сжигаемая далёким жаром гигантских звёзд, исчезающая в бездонных провалах мрака, увлекаемая неодолимым притяжением поглощающих нас планет Ничтожными, неизмеримо малыми частицами, искрами, тлеющими в крупинках льда, зародышами единого, то разгорающегося, то затухающего огня летим мы, падая в бесконечность, вспыхивая мгновенными солнцами, летим, пропадая бесследно в распаде небытия Несметными мириадами пронзая холод и пустоту, стремимся к тому единственному, случайному столкновению, к тому короткому, долгожданному сродству, к той возрождающей, животворной почве, рассеянной плодородными островками в безжизненном океане Хаоса Вечно несемся мы сквозь пространство, вечно пронзаем бездну, вечно стремимся навстречу гибели и рождению Мы - снежная пыль Вселенной Мы - искры солнца во льду Мы - дремлющие зародыши бессмертного вселенского разума Запрокинув голову, он стоял у высокого железобетонного крыльца нового корпуса их студенческого общежития; покуривая, смотрел на звёзды, - и его миловидное юное лицо с шелковистыми, ни разу не бритыми усиками светилось почти божественной безмятежностью и умиротворением.

Впрочем, в неполные восемнадцать, да после первой серьёзной сессии, да Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами с удачного, многообещающего свидания, кто не проникся бы хоть чуть-чуть извечным космизмом рассиявшегося, зовущего купола, кто не глазел бы вот так на эти огненные недосягаемые миры, кто не топтался бы битый час возле нескольких чахлых ёлок, вдыхая смешанный с едким табачным дымом приторно-влажный аромат роз, уже распустившихся на газоне рядом с крыльцом, и тонкий смолистый запах молодой хвои, и прелую сырость почвы из-под поблескивающих вечерней росой тёмных еловых лап!

Впереди было целое лето - едва ли не полтора месяца полной свободы, путешествий и авантюрных импровизаций; впереди была целая жизнь - жизнь актёра, и непременно великого актёра, - он-то, по крайней мере, знал это наверняка, он её чувствовал, эту скрытую Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами своего таланта, чувствовал пробудившуюся давным-давно ненасытную жажду вживания в окружающее: Он затянулся, стрельнул брызнувшей искрами сигаретой в сторону вскрикивающей воющими гудками поездов пустынной равнины и, проследив за дугообразным падением огонька, вновь поднял голову к небу.

В следующее мгновение он увидел звезду: Он не успел ничего - ни отвернуться, ни уклониться, ни осознать; внезапный колющий свет пронзил его вдруг ослепшие зрачки, и нестерпимый жар, коротко полыхнув в груди, сразу же охватил всё его тело, охватил всего лишь на миг, ровно настолько, чтобы зажмуриться от жгучей невыносимой боли и снова открыть глаза; но когда он открыл их, перед ним уже Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами было ни тёмной ночной равнины, ни тускло светящихся вдали улиц города, ни даже знакомых елей у Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами общежития.

А было по-летнему рано палящее солнце, высокий, поросший нетронутой буйной травой, холм и он сам - на вершине холма, в центре просторной круглой площади, больше похожей на луг или поле, окружённое почему-то кольцом разномастных зданий и соединяющих здания аллей. За аллеями и за зданиями, также кольцом, лежал ров - как видно, довольно глубокий, с неподвижно заполнившей его мрак, неразличимой по цвету жижей; а дальше, за рвом, неожиданно вырастал стеной плотный туман, отсекавший всё расположенное вокруг холма с солнцем и с семью оцепившими площадь странными строениями.

Где-то в траве хлопотливо пивикала полевая птаха, вразнобой трещали кузнечики, дрожащий полуденный зной пьянил травяным душистым настоем, а среди спутавшейся густой зелени желтели бесстыдно разбросившие свои лепестки ромашки, голубели робкие лютики, белели зонтики кашки и воздушные шарики одуванчиков, и дерзкая синева васильков перемежалась то сиреневой сухостью степного бессмертника, то алым трауром маков, то ощетинившимися чудищами многоголовых малиновых чертополохов.

Глаза его снова видели, видели и беззвучно парящего в ослепительно чистой голубизне коршуна, и с жужжанием копошащуюся в розовом цветке клевера мохноногую пчелу, и клейко ползущую по узкой травинке маленькую невзрачную улитку; боль, окатив его огненной волной, тотчас схлынула, едва-едва тлея теперь в глубине под рёбрами, в сердце; тело его опять было сильным и лёгким, а голова ясной, как никогда прежде; снова ему хотелось смотреть и смотреть, идти идти, не оглядываясь, не останавливаясь, к неведомой, но, казалось, уже предугадываемой им цели, к той своей главной, никем не написанной, небывалой роли, которую предстояло ему вот-вот сыграть, которую обещал ему этот замкнуто-грандиозный, непредсказуемый театр жизни.

Ступив на одну из трёх расходящихся, сбегающих в разные стороны тропинок она начиналась тут же, у его ногон мягко шагнул по пологому склону холма - и, словно во сне, невесомо скользнув над травами, очутился на самом краю летнего поля, внизу, у заросшей девственными кустами белопенной пахучей черёмухи аллеи цветущих яблонь.

Продравшись сквозь заросли, он вошёл с солнцепёка в пятнистую тень сада и, осыпаемый пригоршнями яблоневых лепестков, всё тем же скользящим ангельским шагом поплыл в мотыльковой свадебной кутерьме меж яблонь к дому; а беломраморный особняк с пузатенькими колоннами на полукруглой веранде и с зашторенными чем-то альковно-розовым окнами во всю стену в полукольце боковых крыльев, приближаясь в просвете аллеи, открывался ему всё шире, заключая его гостеприимно в розовые объятия, пока, наконец, не приблизился вплотную и он, взлетев по ступенькам ко входу, не остановился перед прозрачной, также зашторенной дверью, испятнанной алыми пасхальными сердечками и отпечатками чьих-то пламенных губ.

Он вздохнул полной грудью, толкнул беззаботно лёгкую дверь и смело переступил порог. За костром, за лагерем, на фоне ночного, светлого от луны, небосвода дремотно чернели застывшие валы гор, позади размеренно набегали на мелкую гальку лениво ласкающиеся волны, и попыхивающие жаркими Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами раскалённые угли трепещуще озаряли лица сидевших или лежавших возле костра молодых людей их не менее молодых подруг.

Кто-то вполголоса, для себя, напевал под гитару что-то о скалах-лавинах, о встречах-разлуках и о трудном пути к вершинам, кто-то, заворожённо уставившись на огонь, глубокомысленно курил, а кто-то, обнявшись, шептался попарно под накинутым одеялом; но его, разумеется, интересовала только она, стоящая там, напротив, в тени, вне освещённого костром круга.

Он уже видел Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами однажды - сегодня утром, когда они с другом Геной перетаскивали дрова во дворе у знакомой здешней бабуси, подрабатывая по случаю на оставшиеся полмесяца отдыха. Собственно, подрядились они не из особой нужды и не за деньги, а за домашнее вино "Изабелла", которое покупали они всегда у этой седой грузинки с натруженными крестьянскими руками и горбоносым надменным профилем бывшей красавицы глаза её и сейчас ещё вспыхивали порой тем прежним чёрным огнём, обуглившим, вероятно, не одно пылкое сердце, и вообще "княгиня", как они называли старуху между собой, даже у них, разгильдяев и циников, вызывала невольное уважение.

Что-что, а вино у неё было превосходное, густое и терпкое, чем она выгодно отличалась от прочих, более прагматичных местных жителей, подсовывающих приезжим какую-то кисло-сладкую бурду; так что помочь ей они взялись очень охотно, благо, для них, этаких-то здоровяков, перекидать вдвоём машину дровишек не составляло труда Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами было славной спортивной разминкой. Стоя в одних плавках в разлапистых пыльных лопухах на тихой, мощённой известняковым щебнем улочке, он выхватывал из Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами подле забора кучи здоровенные деревянные чурбаки, подносил эти, чуть припорошенные опилками, круглые светло-жёлтые плахи с сырой розовой сердцевиной и гладкой серой корой поближе и с маху швырял их через штакетник во двор, а друг Геннаша, успев увернуться от очередного его гостинца, бегом тащил чурбаки в сарай, - так они развлекались, наверное, около часа и оба Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами обливались потом, текущим из подмышек, и по спине, и по физиономии, но, жеребячьи отфыркиваясь, смахивая мотанием головы набегавшие на глаза капли, слизывая эту солёную влагу с сухих губ, темпа работы они, однако же, не снижали, норовя и тот и другой загонять слабака-напарника до совершенного измора и пораженческой просьбы о перекуре.

Тут-то он её и увидел: Она, очевидно, снимала в доме "княгини" комнату, и жаль, что они не встретились раньше, - к такой соблазнительной очаровашке давно бы следовало подъехать: Да, кстати, и он ей, похоже, понравился: Но, как нарочно, именно этот эффектный показательный бросок у него и не получился: Полей-ка лучше, чем насмехаться! Вода, хлестнув его по ногам, разлетелась брызгами о калитку и вновь взрыла землю в цветнике, - присев, она осторожно, чтоб не запачкаться, положила шланг, и взгляды их снова скрестились.

У калитки она ещё раз мимоходом скользнула по нему взглядом, и всё то время, пока она грациозно шла по выжаренному до белизны щебню улицы вниз к морю, он неотрывно следил за. Что-то в её походке, в выражении глаз, в изгибе губ было необычайно привлекательно, его к ней тянуло, и он боялся уже, что она не придёт, что кто-то сможет отбить её у него, хотя она, эта крошка, не только ему не принадлежала, но он не знал даже, как же её зовут. Его предыдущая подруга, с которой он бодро-весело крутанул двухнедельный роман, за день до этого укатила восвояси, он был свободен и одинок, а лето кончалось, так что, понятно, настроен он был достаточно романтично и решительно.

Впрочем, и он произвёл на неё не меньшее впечатление, и она ждала вечера с тем же Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами нетерпением; весь день она то и дело опять вспоминала его сверкающее, как бронза, мокрое, гибкое тело, его восхищённый и жадный взгляд - и вдруг задыхалась от жаркой волны знакомого радостного безрассудства; здесь, на курорте, её до сих пор ни к кому не влекло так безудержно, как к этому встреченному случайно атлету, и в сравнении с ним все её прежние пляжные ухажёры сразу поблекли и поскучнели; однако и времени у неё оставалось в обрез, всего-то какая-нибудь неделя.

И если её белобрысый эллин сегодня искал у костра только её, то и она искала среди своих лагерных земляков именно его: Приветственно вскинув руки, он, перешагивая через лежащих, уже пробирался к.

Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами, помнишь, из-за которой Троянская война началась В униситете, небось, научилась?. Не историк и не в университете. Учимся в одном городе - и ладно. Болтая подобным образом и как бы случайно сталкиваясь, соприкасаясь на миг то руками, то бёдрами, они шли, хрустя галькой, по тёмному, но отнюдь не безлюдному пляжу, тактично не замечая попадавшиеся им на пути парочки - так же бесцельно и обособленно прогуливающиеся по берегу или хихикающие, шушукающиеся и страстно вздыхающие в тени невысокого обрыва, где, как они полагали, их не было.

Потом парочки стали попадаться реже, потом и совсем пропали, Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами он и она знай себе шли и шли по сужающейся россыпи берега, слушая, как расслабленно всплескивает мерцающее лунной тропинкой ночное море, неся временами всякую ёрническую чепуху и не очень осознавая, что они говорят, только всё властней и непереносимей чувствуя Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами своих, распаленных прикосновеньями, тел.

Остановившись, он неожиданно взял её за плечи - и её, как магнитом, притянуло к нему: Берег, море, луна - всё вдруг исчезло, и было лишь это объятье, непрекращающееся, длящееся и длящееся объятье, не утоляющее, а разжигающее ещё сильней уже бушующее в них пламя.

Сжимая её податливо льнущее к нему тело, он, задыхаясь, тискал, мял, гладил Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами сквозь тонкую ткань халатика плечи, и Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами, и всю её, хрупкую маленькую вакханку, чувственно содрогающуюся в его руках. Нашарив сбоку завязанный узел её запахивающегося пляжного наряда, он распустил пояс и, распахнув халат, скользнул руками по гладкой влажной коже к застёжке её купальника-бикини.

Целуя её, он нащупал на позвоночнике плоскую пластмассовую застежку, автоматически надавил на что-то - застёжка, щелкнув, распалась, и тоненькая матерчатая полоска упорхнула куда-то вниз, к их ногам. Затем, подхватив, он бережно уложил её на гальку и самоотверженно заелозил рядом, пытаясь, как выползающая из ветхой кожи змея, лёжа избавиться от рубахи и джинсов.

Тела их сплелись, и они ощущали теперь только друг друга, мечась, изнывая, беснуясь и вскрикивая в страстной счастливой агонии любовных схваток, в этом вечном победном слиянии торжествующей плоти Мертвенно-резкий Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами прожектора, полоснув по небу, осветил кусок моря и часть далёкого берега, но до них не достал.

Внезапно взяв её на руки, он рывком поднялся и, оступаясь на скользких камнях, пошёл с ней к воде. Он вошёл в море, они погрузились по горло в тёплую глубину, и она, закинув руки ему на шею и обхватив его ногами, как обезьянка повисла на нём. И снова они слились, растворились в соединившей их тьме, в море, в счастье, друг в друге, и это счастливое забытье всё длилось и длилось, и, чудилось, будет длиться всегда-всегда, до самого-самого их бессмертия в объявшей их первородной бездне Ушли они с пляжа под утро: Позёвывая, поёживаясь от Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами прохлады, они вскарабкались по крутому склону наверх, вдоль зарослей дикого ореха выбрались на ведущее к посёлку шоссе и вскоре прощались у её калитки, прощались приятельски отчуждённо, как чаще всего и прощаются после особо бурной бессонницы пресыщенные, опустошённые близостью любовники.

На том они и расстались: Последующие шесть Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами и ночей они провели не менее содержательно: Но опять наступало утро, опять сходились они у моря в безалаберном, говорливом, взбалмошном сборище - и опять их влекло друг к другу: И снова медлительно проползал день с его остроумной дружеской болтовнёй, смешливыми переглядываниями и бесчисленными дразнящими касаниями, с запахами солёных от моря и пота молодых тел, нагретой гальки и блёсткой лазурной глади, плещущейся подобострастно подле обросших зелёным мхом волнорезов, с его картишками, волейболом в кругу "на высадку", с заплывами на матрасике, ловитками, поцелуями и дурачествами над бездной, с его разморенностью, Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами полудрёмой под сладкоголосое взвизгивание чьего-то магнитофона и с тёплым, шипуче вспенивающимся лимонадом из горлышка; и снова темнел над ними обрыв, вздыхая, мерцало лунной серебряной чешуёй лижущее их каменистое ложе море, вспарывал ночь бдительный луч прожектора - и только он и она кружили, слившись, в ночном содрогающемся пространстве, только он и она существовали сейчас в этом бьющемся, исступлённом, всепоглощающем мгновении ненасытного упоения друг другом, только он и она Так продолжалось и два, и три, и пять дней, и должно было продолжаться ещё и ещё - и здесь, на море, до конца лета, и после, в городе, где они учились, - но вот настала шестая ночь, и он узнал от неё, что это последняя их ночь, ночь их прощания.

В эту ночь они с пляжа и вовсе не уходили, лишь рано утром забежали к ней за уложенными заблаговременно Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами да забросили к нему в лагерь его многострадальное одеяло. А через полчаса она с сумкой стояла, поджидая электричку, на открытой восходившему солнцу платформе, и он провожал её. Он заглянул в её щурящиеся дремотно глаза с огромными от бессонницы зрачками - и глаза её не отозвались на его взгляд, в глазах было сонное отчуждение и вежливая холодная непреклонность.

Для неё их роман фактически завершился, и он для неё уже стал приятным воспоминанием, эпизодом, одним из её мимолётных курортных "увлечений", - пускать его в ту свою городскую жизнь, к которой она теперь возвращалась, ей совсем не хотелось, а внутренне она уже была там, в той жизни, оставляя его в сегодняшней, в этой, в прошедшей, в прожитой в своё удовольствие и всласть, со всей торопливой, бесстыдной жадностью взаимного наслаждения; он уже был ей не нужен, он ей мешал, и она как будто отталкивала его в своё прошлое, в память, требуя взглядом и от него такого же точно отталкивания.

Неловко облапив её, он вновь посмотрел ей в. Гудящая коричнево-жёлтая электричка, сверкая стёклами окон, вынырнула из-за Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами и, подлетев, мягко затормозила у платформы. Вагонные двери, глухо стукнув, разом раздвинулись, и она, наспех поцеловав его в губы своими сухими, уже чужими Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами, втиснулась с немудрящим багажом в сплочённую группу набившихся в тамбур людей.

Дверь между ним и ей, сойдясь, опять стукнула, электричка, коротко взвыв, рванула с места, увлекая пронёсшиеся мимо него жёлто-коричневые вагоны, и он остался один на пустой платформе над опустевшими, постанывающими рельсами. Он полез механически в задний карман джинсов, на ощупь вынул из пачки сигарету, помял, покрутил её в пальцах, по-прежнему тупо смотря на поблескивающие внизу рельсы, и вдруг, не закурив, сломал её в кулаке и, Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами выругавшись, швырнул в сердцах вдогонку умчавшейся электричке.

Лето они с Геннашей дожгли по-холостяцки, скучая за "Изабеллой"; а затем у них Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами новый курс, новый учебный год, и он вернулся к себе в общежитие, к своим соседям по комнате, двум занудливым старшекурсникам, с головой ушедшим в учебники и зачёты, наметившим к выпуску обзавестись семьями и потому не больно приветствовавшим его злодейские любовные похождения и "распущенность".

Оба они Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами института "оттрубили" в армии, оба любили порядок, режим и дешёвый одеколон и оба, в отличие от него, относились к учёбе и к своему будущему со всей серьёзностью и ответственностью, присущей подобным зубрилам, компенсирующим свою природную ординарность "надёжностью" и усидчивостью, а некоторую душевную узость - безупречной "моральной устойчивостью".

Крепкие, коренастые, подстриженные и гладко выбритые, они казались родными братьями, хотя один был из разорённого рачительным попечением "мудрого руководства" неперспективного села Нечерноземья, тогда как другой - из областного индустриального центра за Уралом; и за год своими сержантско-ефрейторскими одёргиваниями и назидательностью они надоели ему до чёртиков.

Они, без сомнения, должны были стать стопроцентными технарями, он же в технический вуз поступил, скорее, по настоянию отца, чем по собственному почину, - в принципе, чтобы вырваться из-под родительской опеки и пожить на воле, а конкурс в их заведение, вроде бы, был поменьше; поэтому и сосуществовали они втроём соответственно склонностям каждого: Честно сказать, пока эта сторона жизни волновала его вообще куда больше любых иных - и рок-музыки, и спорта, и книг, и товарищеских "тусовок", волновала с довольно раннего возраста, но поначалу, естественно, его специфические отношения с противоположным полом ограничивались Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами одноклассниц в сугробах, как бы случайными притираниями к стене в куче-мале переполненной раздевалки да ещё разве что назойливым грубиянством тем, кому он особо симпатизировал.

Потом, разумеется, начались и первые страсти отроческого созревания: Позже и поцелуи и "обжимания" потеряли, как водится, былую невинность, руки его всё чаще настойчиво пробирались куда-то за пазуху, к доступному, но неприкосновенному, однако сломить возрастающее панически сопротивление слишком благоразумных ровесниц ему не удавалось, и эти, не завершающиеся ничем репетиции взрослого обладания приносили не облегчение, а наоборот, новые муки и угрызения.

По-настоящему женщину он "познал" лишь на шестнадцатом году, и случилось это в каникулы, в молодёжном лагере, тоже летом и тоже на море, случилось совсем не так, как ему представлялось в фантазиях. Однажды на танцах перед отбоем он, бахвалясь своей мальчишеской взрослостью, пригласил на танго вожатую одного из отрядов Валю, - этой блондинке было тогда лет двадцать, и лица её он теперь не мог бы и вспомнить, кроме какого-то общего ощущения миловидности да поволоки её светло-серых глаз под выгоревшими белесыми бровками.

Ему, конечно, приятно было и то, что она согласилась пойти танцевать с ним, и то, что она, женщина, сейчас обнимала его, а он обнимал её, и то, что он возвышался над ней на полголовы и посматривал на неё, как и полагается мужчине, сверху вниз, - всё это льстило его самолюбию, тем более, он отлично знал, что он красавчик и нравится девочкам в школе из-за него даже несколько раз дрались - делили, кому он достанется.

Обнявшись, они топтались под музыку в толчее затемнённой танцплощадки; он осторожно, по сантиметру, сближался с ней, замирая от тесных прикосновений её груди и ног; и вдруг она мимоходом, как будто танцуя, сама подалась вперёд и уже откровенно плотно прильнула к нему всем телом. Мгновенье они стояли с ней так, вплотную, в никем не замеченном недвусмысленном объятии, и когда они, чуть ослабив хватку, возобновили своё ритмическое раскачивание на месте, он, с поплывшей, гулко пульсирующей головой и пересохшим ртом, склонился к её аккуратному маленькому ушку и, чувствуя запылавшей щекой щекочущую, пушистую мягкость волос на её виске, произнёс надтреснутым глухим голосом: Мостик через ручей находился вне территории лагеря, в лощине, отделявшей их от детского санатория.

Больше им танцевать не довелось, но в полночь она и вправду пришла к мосту, где в темноте, в тени спускающихся к воде сосен, он, не веря, всё-таки ждал её. Она нащупала его локоть и сжала холодными пальцами его напрягшиеся мужские мышцы.

На той стороне, на склоне, в зарослях орешника, лиан и магнолий, была заброшенная деревянная беседка - её-то он и наметил для сегодняшнего свидания. Они почти бегом чтобы не засекли из лагеря прошагали по залитому луной мостику; вполголоса чертыхаясь, Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами на ощупь заросшей тропинкой наверх и, преодолев все природные препятствия, достигли заветной беседки по счастью, пустой и достаточно тёмной.

Он взял её сзади за плечи и, не очень соображая, что же он делает, внезапно зарылся лицом в её волосы. И опять, как во время танца, она плотно-плотно прижалась всем телом, губы её впились в его губы, и дальше всё понеслось кувырком, беспорядочной, нереальной мозаикой обрывочных ощущений, запахов одурманивающих цветов магнолии, трухлявых досок прогнившего пола и её острых женских духов, Парнишка покувыркался с двумя худющими лярвами их смешивающихся сопений, запыхавшихся нашептываний и стонов, торопливым разоблачением и себя и друг друга что-то порвал - к чёрту!

Ни с кем, да?. Не спеши, а то всё испортишь Через час он простился с ней возле корпуса у моста и прежде, чем забираться на свой балкон, в палату, долго сидел под соснами за доминошным, вкопанным в землю столом. Случившимся ему следовало бы гордиться, но на душе отчего-то было тоскливо, и он, перебарывая эту тоску, заставлял себя думать, что он действительно любит первую в своей жизни женщину и что она тоже любит. В течение смены она согласилась всего на несколько подобных свиданий - всегда с соблюдением строжайшей конспирации, запретив ему подходить к ней днём, на людях: Конечно, в беседке, в болезненно-конвульсивной безудержности объятий, в обволакивающих сознание нескромных ласках и в подстёгивающих его цинично-нежных словах её прерывающегося дыхания, он не очень-то воскрешал свои дневные переживания и готов был простить ей всё что угодно - и её флирт с длинноруким громилой-физруком, и её неизвестное ему, но, разумеется, небезгрешное прошлое.

Однако, когда он попробовал уже в городе продолжить их связь и подошёл к ней на улице, он был отшит бесповоротно и грубо "Женилка ещё не выросла - "продолжать"

Похожее видео