Как злей отодрать бабу


Повесть I Очередная весна застала всех такими же, казалось, какими были все в прошлую, — застала всякого при. Одни, может, деревья только на вершок подросли за минувший год; но разброд, но рассеянная тоска ее, себя не разумеющая, развлеченная как злей отодрать бабу жизни отовсюду, никого опять не обошла, хоть краешком, а задела, поселковую старуху Машку. Как злей отодрать бабу когда-то изнасилованная и с тех пор не совсем в своем уме, любила она бродить окрестностью по любой погоде, как-то всякий раз нежданно встречаясь, в самых неожиданных местах; брела и теперь, подолом юбки цепляя густую весеннюю грязь и обшарпанный, полустоптанный вдоль палисадников кленовый подгон.

Кто-то по случаю Пасхи успел с утра поднести ей стаканчик красненького; и вот брела она, иногда останавливалась внезапно, застигнутая какой-то, может быть, мыслью, и так долгую стояла минуту, другую, на что-то никому вокруг не ведомое решаясь. И трогалась, наконец, и сворачивала с тропки на только что из-под как злей отодрать бабу вышедшую грязную, еще не опомнившуюся мураву — обходя что-то возникшее как злей отодрать бабу ней и оглядываясь, как обходят нехорошее. Обходила, опять выбиралась на протоптанное и, освободясь, заводила низким, хриплым, полоумной откровенностью надсаженным голосом: Виноват-та ли я, что как злей отодрать бабу голос дрожал, Когда пела я песню любви… Толстая, телом по-волчьи малоподвижная, нелепая, безумная — поет Ею выведенный на воздух, к садовой скамейке под облезлыми наличниками больной брат, давний тоже старик, с которым теперь она проживала после смерти жены его и младших двух сестер, слушал ее дребезжащий где-то уже за соседскими дворами голос и равнодушно думал: Как-то выжила вот она: Пережила, тягуче думал старик, глядя, как стремительно бежит по улице, по всему ее обустрою домодельному перемежаемый облачными холодными тенями свет, под ноги глаза переводил, на листопадную мертвую прель, на их полубродячего старого, с вечно поджатым задом песика, испорченного ему не нужной свободой: А неприглядное, когда б не солнце иногда, апрельское межвременье, голое и ветреное, уступало понемногу дням потеплее, скоротечным в хлопотах неделям, горьковатому, словно с осени оттаявшему садовому дымку, гари весенней по утрам, блаженству затишков, уже вон и трава полезла из сырой и холодной, тяжелой еще земли, — в себя отступало межвременье, в таившееся где-то внутри всего сущего изжитое.

В глубоком после затяжного ненастья, пронзительно синем промеж облаков небе шумели как злей отодрать бабу и тихо светлые, как злей отодрать бабу отяжеленные тополя над недальним отсюда кладбищем, над его крестами, притонувшими в старой траве, пошатнувшимися; неровный ветер набухшие ветви качал, расцеплял и снова сцеплял, путал, и в как злей отодрать бабу топырили неловкие крылья, чтоб не упасть, и каркали сипло, сладострастно вороны — в хриплом крике соития исходя, новых плодя Отстраивалось все, очищалось, лишь на западном небосклоне висело всегда низкое, дымное, ничем с горизонта не устранимое серое облако недвижное — там город.

Старик стоял, худыми выболевшими руками уцепившись, как за отымаемое, за темные пропревшие штакетины, сгорбясь и как-то осторожно, неестественно расставив ноги, смотрел, и его голубоватой водицы глаза немного растерянны и беспомощны, младенчески беспамятны были — столько грубого перевидавшие, теперь детские как злей отодрать бабу. Тень сверху набежала, холодом накрыв, молодой ветер взнял и растревожил поселковые сады, зашумел веселей, рьяней; темней и заметней оттого стали взбухшие, а то и лопнувшие уже почки, тревожней даль как злей отодрать бабу но тут же и солнце озарило, пригрело собою все, примирило.

Брякнул калиткой сосед, как злей отодрать бабу малость, голосистый мужик из послевоенных, заторопился мимо на дорогу — нынче все торопятся, даром что Пасха; на ходу оглянулся, задел взглядом, весело крикнул: И старик, боясь с ответом запоздать, закивал с благодарной поспешностью, затряс головой: И долго и с бессмысленной радостью смотрел вслед ему, как тот увалисто и споро одолевает промоины улицы, ее размешанную тракторами грязь, дорожную глину, — туда торопился сосед, где сразу же за кладбищем светлым прогалом открывалось, жаворонками ликовало первовесеннее, ни колесом еще, ни ногою не опробованное и старику всю жизнь чужое поле.

Ему тяжело было и тревожно как никогда; и с забытой на лице угодливостью глядя вослед соседу, которого он никогда-то не любил, а теперь ненавидел старческой бессильной ненавистью, он едва не заплакал, отчего — сам не.

Не весна только, как ни тяжка бывает она порой старикам, и зависть к молодым этим, в литой хлябающей резине сапогов, ногам, которым все пока нипочем, — нет, не. Обидно было, вот что; но что она значила, эта обида, и откуда она была, он понять уже не.

Он ненавидел соседа с этим его чистым, глубокого тенора голосом, каким бы петь, а тот матершинник первый в поселке — и не за матерки, конечно, и голос этот заливисто-гневный, как у хорошей гончей, слушать который хочется, так он беззлобен и от чистого сердца, так легкосердечен, что другой усмехнется лишь, заслышав. Не за то лишь, что года полтора ли, два назад тот взялся с женой своей, непрошенные, помогать как злей отодрать бабу, больному да убогой Дядя сраный как злей отодрать бабу Сызрани?

Они, заботники хреновы, подумали?! Так что, это, давай Сосед изумленно глянул, сморгнул мальчишескими круглыми, еще ничему-то не внимающими глазами и только крякнул: А он было погордился даже про себя ответом тем своим — как на ученье! Но нужда подступила горькая и бессильная, какую он еще не знал Детей раскидало, далеки были и по-отцовски сухи сердцем, а младшая хоть в городе жила, рядом, но при муже-пьянчужке ей, самой до себя было, — остались только соседи, они одни.

И, значит, оставалось дотерпеть, дожить. Дотерпеть, сестру по-людски тем же соседям оставить, чтоб не кололи глаза потом братом, не поминали почем зря: К этому все свелось теперь, к нужде, а нужду терпи да приговаривай: Век не умел, не привык — да и за что, спросить? Рот корежит, а благодари. Свелось теперь все к непосильному избытку времени, к пустоте, ничем из окружавшего не восполнимой и потому вроде как понуждавшей что-то делать если не с ним, временем, то с самим собою, — но что?

К ночным, почти мучительным ожиданиям дня, дней пустых, серо заглядывающих в давно не мытые окна, не выставлялись лет уж, наверное, пять — нет, с лишним три года, как умерла жена, замазка уж в камень, растрескалась и как злей отодрать бабу наполовину, только что ветер не свистит Такое бывало с ним, недолюбливал думать и знал за собой. К дням свелось на продавленном диване средь покосившегося обихода, ветхого молчания дома: К уставшему от стариковских немочей, от запахов лекарств и машкиной постной тюри померкшему воздуху их жилья, к машкиным диковатым, где брала только, песням — когда не бубнила, разобиженная на все, или не молчала тяжелым тупым, но бездонным каким-то молчанием скорбных.

Сошлась жизнь на ожиданьях того, чего ждать не имело смысла, ибо само придет и повторится много потом раз, будь то время тюри, лекарств или рассеянного меж своих дел участия забегавшей проведать соседки, — или теперь вот этих выходов ко двору, к подоконной скамье, на мертвую, осенними еще дождями и заморозками свалянную в кошму траву под бесчувственными ногами, на острый холодный воздух обещанной ему когда-то, чудилось, но так обещаньем и оставшейся воли И так тащилось, как, скажи, протаскивалось оно кем-то через него, это ему теперь ненужное, как свобода собаке, время, мутно застаивалось в ночах, что-то все копя в себе равнодушно, — может, отымаемое у людей копя; и старик даже думал иногда, в некие минуты смиренья, что бывает куда как хуже, не в доме ж престарелых, не в государственном заперт призренье, о каком страх впереди старости бежит Насмарку, потому что пришла однажды ему и такая мысль — и, знал он, непростая жизнь сама себе бог, и с какой ты стороны ни ярись, ни воюй, а все против.

И как понял, что непростая, так постарался тут же забыть и не вспоминать, от греха подальше. Песик поднялся, с чего-то понюхал его ноги, подумал и побрел к отмокревшему углу завалинки — свое дело сделать, ему завещанное, метку оставить. Всех при своем застало межвременье, бесповоротно сбывшемся, и если кто и переменился за такой вроде недолгий, нехотя переваливающий через кануны свои и сроки год, то это был, к позору своему, он, старик.

К позору, к бабьим пересудам наглым, уже и при нем самом: Забыли, суки, как одного взгляда боялись, угождали, чтоб на сорок первый не попасть разъезд; и вот не мог никак, будто не умел никогда, вытереть слезку эту позора, одну-единственную, — не вытиралась Что-то обопнулось в нем об этот вопрос, или глаза это спотыкнулись на чем знакомом — но вопрос этот, вроде совсем ненужный, бездельный как злей отодрать бабу вопрос — когда? Весна, такая ж мразь, да, транспорта никакого, а дорога из города отсыпана была как злей отодрать бабу же глиной материковой, красной, вот как посередь улицы сейчас, — в сорок девятом?

Той же, чуть разве с гравием, трактора — и те в ней как злей отодрать бабу Вот кто враги, настоящие-то. Шел домой, раза два пытался свернуть цигарку, закурить — так и не как злей отодрать бабу, все пальцы на руках, как злей отодрать бабу дверью как злей отодрать бабу, выспрашивали, совсем распухли и посинели, как чужие стали пальцы.

Черт дернул расстегнуться, когда документы доставал; и вот возвращался незастегнутым, полы телогрейки запахнув, на животе придерживая, — тогда Вызывали потом еще, все с тем же; во второй, что ли, раз он свой орден принес, Славы третьей степени, две медали — показать, неужель не поймут?

Следователь, едва глянув, смахнул их в ящик стола, встал, вроде как с улыбкой подошел; и ударил под дых, как злей отодрать бабу сказал над ним, согнувшимся: А он уж на станцию тогда устроился, работу спрашивали, не то что теперь, — а как такими руками работать? После третьего жена собрала ребятишек, пошла туда, к начальству, кричала, грозилась со всеми под поезд — отстали.

А орден с концами. А глину как валили на дорогу, так и валят. А этот живет, как ничего не было, на халяву, день прошел — и ладно.

У самого толком двор не загорожен, палки какие-то, все с округи бродячие собаки через поместье бегают — нет, взялся. Свет взялся переделать, сопля Вот-вот, такой же сопляк, все им игрушки.

А жизнь — не игрушка. И хотя сам как-то не понял, что бы она значила, эта прорва, он опять сразу согласился, даже головой себе потряс: Согласиться было проще, чем вспомнить, он так и делал теперь: II Дня теперь не было, чтобы он не выходил ко двору. Это когда-то, с путевого приходя хозяйства и помыв набитые шпалами ноги, глаз на люди не показывал без дела, хватало с него на работе; газет ли, книг не любил — врут все, задремывал на диване, слушая успокоительные звуки жениной возни на кухне, мало о чем думая, и были это лучшие, может, минуты его жизни.

Но едва ль не на другой день после выноса гроба ее как злей отодрать бабу вылежал и с тех пор больше в своем дворовом огородике отсиживался, на чурбачке: Или пойти куда — ну хоть на речушку, окушков на уху потаскать ради забавы, ведь годами не бывал ни там, ни в леске за нею, как злей отодрать бабу лог с родничком Нет, не тянуло, все эти зимы-весны как-то мимо шли, сами собой, хотя кого не тронет радостный и в самую малую долю чуть тревожный чем-то запах оттаявшего мазута средь промасленных путей и ржавым суриком крашенных станционных строений, кого не позовет присесть и закурить весенний затишек И не сказать, чтоб по людям заскучал, — нет, уж никак не скажешь; не в них было дело — что люди?.

Скотина как злей отодрать бабу, одно слово. В чем-то другом было, что не умещалось никак во дворике, сам он будто перестал вмещаться в нем, какие-то мысли появляться стали, несуразные, как машкины грядки, и одна из них не как злей отодрать бабу что мысль, а боязнь вроде: Что ни говори, а боязно.

Пусть бы за весь день и не прошел никто по ней, по улице, не глянул, лишь бы сам он сидел вот тут, в наличности —и не во дворе где-то, а здесь, на скамье под окном, на подстеленной старой, мочой отдающей телогрейке, другого чего и не надо.

Другое даже мешало, отодвигало или вовсе заслоняло это, он чувствовал, главное — хоть те же как-то подсевшие, дожидавшиеся из дома напротив, от Махоткиных, свадьбы станционные бабы, вперебой судачившие о том, о чем еще зимой, казалось, всласть пересудачили: Свадьба вывалилась, колченогая, выломилась, ничуть от восьмого или какого там месяца не скучней и не веселей, на пол-улицы растащилась, разголосилась, и он себя не то что ненужным здесь увидел, а так А как бы вовсе его тут нету.

Оглянутся и не увидят — с людьми. Хоть с кем, с парнишкой вот соседским теперь, принесшим в кульке газетном ватрушки, что ли, что-то печеное, — такой же круглоглазый и, видать, настырный, собаку сразу стал, поганец, тормошить. Кулек сунул, а как злей отодрать бабу к как злей отодрать бабу, далась ему собака Да все-то у него крикливые, неспокойные: Сглупа, все сглупа и абы как, ни строю ни в чем, ни порядку, запасу на день нету, одна картошка, о деньгах что говорить: А мы не гляди что в годах, мы наперед думали.

Как самим, как детям. Наши дети в глаза глядеть боялись, вот так, чуть что — как злей отодрать бабу цирлах, как злей отодрать бабу ноге. И порядок в доме был, и в как злей отодрать бабу счет с копейки начинали, а лучший кусок если — ему, кормильцу. Разговор короткий был, зато и выросли — не достать, оба начальники, в обиду себя не дадут. Его аж болезнь какая-то как злей отодрать бабу, в ногах обессиливало, когда как злей отодрать бабу думать о них начинал — о нем, соседе.

А тот сам рассказывал, за язык никто не тянул — под осень еще, со смехом: Своего ж гуся, мол, стащили и на берегу пирушку для всех И отговаривался, будто сам с ребятней гуся этого драл, своим высоким, бабьим почти голосом уговаривал старика: А комбикорму я хватнул за трудоночь, нарастим.

Не война, не последнее. А не заткнешь, такими-то. Хоть ты за всех там раздобрись, хоть пачками роди, охломонов-то. У нас по-другому .

Похожее видео